Текущее время: 20 июл 2018, 18:27




Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]




Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Глава 1. Ночь в огне.
СообщениеДобавлено: 28 фев 2012, 02:26 
Не в сети

Зарегистрирован: 03 ноя 2011, 11:55
Сообщений: 29
Откуда: Беларусь
Медали: 1
Донор (1)
Вельможа.
- Господин Цюань-Сяо, вам не здоровится?
Гао Синь едва не вздрогнул, услышав свое официальное имя. Поднял глаза на сидящего напротив человека. Ответ заставлял себя ждать, крутился где-то рядом, не желал даваться ставшему вдруг неторопливым и неловким уму. Молодой человек смотрел на собеседника - сознание вяло сортировало образ: длинное лицо с высоким скошенным лбом и твердым подбородком, поросшим редкой острой бородкой, усы – перепутанные мочала седых волос, над тонкими губами, длинные уши, сухая кожа, удобная просторная одежда из дорогой, тонкой шерсти и шелка, низкие сидения с подушками в просторном светлом павильоне и столики, уставленные сладостями… Но вместе все это не собиралось!..
Узнавание вернулось подобно молнии - пронзило и связало разрозненное описание: Чень Шоу, шилан – секретарь, а на деле фактический исполняющий обязанности Министра Чинов, влияние, связи, ум живой и острый, азартный и опасный. Сила и власть…
Гао Синь моргнул, облился холодным потом, с прежней ясностью осознав происходящее, и тут же понял, что сам виноват в этом. Последние дни потребовали слишком много сил. И он, собираясь на эту встречу, не рассчитал своих возможностей…
Однако, на вопрос требовалось ответить – пожилой сановник уже увидел, что гость пришел в себя. Мало того, он уже, несомненно, догадался о происходящем и предлагал удобный выход. «Говоря с человеком, будь искренним», - вспомнилась фраза учителя. Когда-то, в далекой, прошлой жизни ата (простому читателю может быть не ясно) говорил то же самое… Что ж, усталость, лишающая разума, разве не есть признак нездоровья? Еще и вопиющей глупости, но…
Господин Чень Шоу успел моргнуть и немного двинуть бровями, изображая понимание, прежде чем молодой вельможа склонился в неглубоком, но полном почтения, поклоне.
- Прошу простить мою неловкость. Мне действительно нездоровится…
- Не беспокойтесь об этом, - хозяин дома поклонился так же коротко и одновременно почтительно. И, выпрямившись, взглянул в глаза. Понимающе. Улыбнулся. – Ваши суждения о живописи и каллиграфии уже доставили мне огромную радость и надежду на достойное новое поколение. Право, беседа со стариком, вроде меня, любого могла утомить.
- Для меня большая честь быть вашим гостем, - ответная улыбка не заставила себя ждать. – А познания об искусстве далеко не так совершенны, как следовало бы. Но я рад был доставить вам удовольствие даже такой малостью. И тем более, вы меня обязываете своим великодушием, прощая мою… мое… нездоровье.
Хозяин довольно рассмеялся:
- Вы образец вежливости, господин Цюань-Сяо. Приятно в старости встретить молодого собеседника столь близкого к идеалу благородного мужа. Благодарю вас. Не беспокойтесь о случившемся… Я, признаться, подумал предложить вам комнаты для отдыха, но вам наверняка будет неудобно в чужом доме… - Чень Шоу кивнул с добродушной улыбкой, поднял руку, останавливая возможный протест. – Наверное, лучше всего будет предоставить вам носилки – плечи носильщиков намного мягче, чем рессоры коляски, - засмеялся он. - Это помогает расслабиться… Хотя, я, наверное, даю слишком много советов. Старость, - он засмеялся опять.
- Благодарю вас, - Гао Синь не удержался от улыбки, впрочем, вполне своевременной – получить такой комплимент от человека отвечающего за проведение высших столичных экзаменов стоило многого – и тут же поспешил ответить на словесную игру: - Старость мать мудрости – Ваш совет как нельзя более своевременен…
То недолгое время, пока слуги готовили паланкин, они продолжали пить чай на открытой веранде, любуясь окрашивающимся в закатные цвета садом. Разговор свелся к редким малозначащим репликам: хозяин постарался не напрягать гостя, а тот изо всех сил помогал ему в этом, одновременно оценивая свое состояние: тело легко принимало нагрузку, лишь движения стали менее уверенными, словно сомневающимися в приказаниях хозяина. Горькая усмешка родилась в душе, но так и не отразилась на губах: телу действительно стоило сомневаться. Устала душа, мысль, внимание… И досадовать об этом не имело смысла. Должно было научиться «отстраняться», «следовать Пустоте»… «Играть», - говорил иногда учитель-дядюшка. И учил играть. В вей-ци, в карты, в кости, сян-ци… Но ученик прилежно оставался холодным и рациональным, или вживался в игру, забывая о себе…
Прощание было теплым и немногословным. Гао Синь запомнил внимательный и доброжелательный взгляд хозяина. Уже в кабинке носилок, отгороженный от внешнего мира занавесками, закрыв глаза и все же не расслабившись (привык заставлять себя настолько, что напряжение стало постоянным), подумал о Чене. Этот человек ценил свою семью, свое положение, свои изысканные радости… прекрасно знал, чего стоит их сохранить,.. а еще он прекрасно разбирался в людях. «Что он увидел сегодня?»

Ворота собственного особняка распахнулись перед ним заранее – посыльный успел предупредить домочадцев. И теперь во дворе маячили встревоженными лицами секретарь Ма Сюэ, исполнявший заодно обязанности телохранителя, дворецкий и две служанки. Хотя нет, первый был внешне спокоен – вид встревоженного телохранителя может напугать кого угодно.
Выбираясь из носилок, Гао Синь кивнул секретарю, мановением руки отправил прочь служанок.
- Горячую воду и постель, – бросил дворецкому коротко и тихо. Уже поднимаясь на крыльцо дома, обернулся к замедлившему секретарю (того прозвучавший приказ не касался), - Вы мне нужны.
Секретарь кивнул и без спешки, но быстро последовал за ним.
Княжеский дом, не просто велик и богат. Он изыскан и удобен. Даже узор дерева на столбах, не говоря об ажурной решетке дверей и перил или оттенках росписи стен, с высочайшим мастерством устроены для удовольствия хозяина. Однако, Гао Синя эта умиротворяющая красота сейчас раздражала. Он не вмещался в ней, словно в клетке. Спутник же был более сосредоточен на состоянии патрона и предстоящем разговоре. Будучи на шесть лет старше и обладая редким для людей его возраста опытом, он понимал молодого человека. И сейчас просчитывал ситуацию, как игрок в вей-ци.
Они миновали сквозные залы, вышли на открытую веранду, в полутьму сада. Гао Синь быстро прошел по веранде и вступил на галерею, ведущую к восточному флигелю, в котором располагались его личные покои. И только здесь остановился и развернулся к своему спутнику, пряча лицо в последнем сумраке быстро уходящего дня.
- Я прервал один визит, и собираюсь сделать другой… - замер, ожидая протеста. Но секретарь-телохранитель промолчал, никак не выказывая недовольства. – Будет лучше, если о нем узнаете только вы и… - продолжения не требовалось, оба прекрасно знали, что секретарь, найденный с помощью дядюшки-учителя, отчитывается и ему. Во всем.
- Визит будет долгим? – мягко уточнил собеседник, давая понять, что в главном препятствовать не будет.
- До послезавтра.
Ма Сюэ кивнул, замер на несколько мгновений, размышляя.
- Вы заболели. Не слишком серьезно. Об истинном положении дел будет знать только дворецкий и одна служанка, - он тактично не упомянул лицо, не известить которое не имел права. – Остальное, как я понимаю, вы организуете сами.
Князь кивнул: - «Да».
- Хорошо. Через половину стражи улица будет чиста от надзора. Удачи вам. И берегите себя, господин Цензор, - секретарь поклонился. Он сказал все, и напомнил о главном долге. Осталось организовать «дверь» в охране усадьбы, не вызывая ненужных толков, и проинструктировать дворецкого со служанкой.
Гао Синь кивнул в ответ. Долги он не забывал. Никогда. Даже когда очень хотел.

До поста Цин-Лун Мэнь он добрался быстро. Вечерний мрак меж стен усадеб не тормозил, наоборот, облегчал движение, прогоняя с пути случайных встречных, а неслучайные, вроде гвардейских патрулей, попирали мостовые на широких магистральных улицах… На воротах молодой человек молча сунул пропуск, удостоверенный собственной печатью. Караульный без лишних вопросов и попыток заглянуть под широкую коническую шляпу позвал офицера. Тот, глянув на печать, отдал приказ пропустить «подателя сего». Гао Синь шагнул под своды ворот и пропал – во Внешний Город вышел другой человек с другим именем. За стенами Императорского Города простирался мир чужой для придворного.
Похожий на сошедший с ума улей, Внешний Чан’ань еще не спал. Звучал гулом присутственных заведений, шумом недалекой драки, пьяной песней…
Человек по имени Лян, бывший недавно князем из фамилии Гао прислушался, привыкая. Попытался выбросить из головы заботы последних дней, но перенапряженный разум все еще крутился вокруг увиденных лиц, передуманных мыслей, прочитанных документов, открывшихся тайн и намеков-интонаций… Зацепился за волну репрессий, прокатившуюся после гибели Наследника. Обычные репрессии после такого покушения. Но что-то не стыковалось, рождало тревогу…
Лян помотал головой, прогоняя заботу. Заставил себя смотреть по сторонам – благо смотреть было на что.
Чан’ань – «Вечный Мир» или «Вечный Покой» на ханьском – поразил его еще при первой встрече – мальчишка, привыкший к теряющимся в просторе степи скопищам юрт или стесненным склонами долин поселкам ханьцев, увидев громадный город, раскинувшийся до горизонта, застыл с открытым ртом и стоял столбом, пока дядюшка собственноручно не вернул отвисшую челюсть на место. Легким шлепком веера под подбородок.
Потом были торжественные выезды в сопровождении эскорта, неспешные частные прогулки с охраной и стремительные вылазки под чужой личиной. Знакомство с историей, лицами, домами и путями огромного людского муравейника. Слишком большого, шумного, казалось бы незыблемого в своей громаде, но на самом деле вечного лишь в своей изменчивости и безалаберности. Эту изменчивость кое-как сдерживали стены Внешнего Города и кварталов, предназначенные в первую очередь именно для этого, чем для возможной обороны от внешнего врага. От последнего стены не спасали. Чан’ань брали много раз. Просто и грубо. Как дешевую государственную проститутку. И мало кто ревниво отстаивал право им обладать. Лишь дважды за всю историю город выдерживал недолгую осаду. Обескровленный, наполовину вымерший и отчаянный до злости… Умирал во время очередного потрясения, неспособный справиться с собственным дерьмом и блевотиной. Рождался вновь, укладываясь в строгие линии между магистральными улицами. До нового разорения. Вечный Покой в непрерывном изменении…
Лян прошел до Второй Южной улицы, вышел на Третий Восточный проспект, а с него на Первую Южную. Прошел мимо ворот квартала, в которых теснились запозднившиеся прохожане, легко перебрался через стену района в нужном месте и темными узкими улицами добрался до знакомого забора – беленой глиняной стены с черепичным скатом, возвышавшейся на полтора человеческих роста.
Он мог без труда взобраться на нее, использовав как подставку меч – разрешение на ношение оружия в чехле было оговорено в паспорте… Но сыграла молодость – не чувствуя той вязкости, непослушания тела, каковое охватило его в доме Чен Шоу, решил рискнуть. Бросил себя в разгон навстречу противоположной забору стене, заставляя мышцы вздуваться и почти рваться на каждом шагу, оттолкнулся на очередном шаге, прыгнул на преграду, принял тело на выброшенную вперед ногу, словно продолжая бежать по вертикали. И уже второй ногой выстрелил себя в направлении нужного двора.
Ни связки, ни координация не подвели – он погасил движение, присев на коньке ската и… увидел стоящую на крыльце Хуань-Хуа. Девушка замерла в тени светлым неподвижным силуэтом. Лян спрыгнул с забора и медленно пошел к ней.
- Ты ждала меня, - улыбнулся он, когда смог различить ее милое лицо, - Ты почувствовала, что я приду?
Она протянула руку, пытаясь найти его, и, коснувшись пальцами его ладони, едва ощутимо дрогнула, улыбнулась смущенной и немного озорной улыбкой, привычно чуть склонив голову и глядя ему в лицо. Невидящими глазами.
- Я знала, что ты придешь… Когда-нибудь…
Тихо засмеялась, заставив его задохнуться от восхищения. Развернулась, удерживая его руку, и уверенно повела в темноту дома. Лян только кивнул мелькнувшему в тускло освещенной боковой комнате сторожу-слуге Ши Хао и успел увидеть ответный кивок.
А потом была бочка горячей воды и мягкие, чуткие руки Хуань-Хуа, объятия полотенца и гостеприимная постель. И она. Он любовался ею, не видя ее. Губами. Руками. Телом… Пробовал ее на вкус и вдыхал ее запах… Как и она. И было ощущение единения, закончившееся маленькой смертью, которая и есть путь к новой жизни… И сон в ласковых объятиях – клинок успокоился в своих ножнах, увидел мирные сны.

Сильный толчок вырвал его из ставшего тревожным сна.
- Лян… - едва слышно позвала его Хуань-Хуа известным ей именем и, почувствовав его пробуждение, с неожиданной силой зажала ему рот рукой, - в доме кто-то чужой.
Гао Синь, нет, сейчас Лян превратился в слух…
Стук веток и шорох листвы. Далекая ругань - визгливый женский голос и монотонный мужской бас. Еще дальше вой собаки… А рядом ничего кроме биения сердец и дыхания женщины лежащей рядом…
Когда внизу вдруг упало что-то металлическое, и опять наступила тишина, Лян мягко убрал ладонь от своих губ. Соскользнул с ложа, быстро и осторожно ставя босые ноги на знакомые доски пола… Нашел ножны, медленно, стараясь не шуметь, обнажил меч и шагнул к двери в коридор.
Мысли быстро сменяли друг друга: Ши Хао никого не мог пустить – его убили; убийц несколько, и они перекрывают пути отхода; через окно с Хуань-Хуа не уйти; пробить глинобитные боковые стены комнаты трудно; на втором этаже три комнаты и проверять будут все… Он остановился перед раздвижной стеной, представлявшей собой легкую деревянную раму с натянутой на ней расписанной тушью бумагой. «Дверь им придется отодвигать…»
Когда за тонкой преградой двери раздался едва слышимый шорох одежды, Лян поднял меч на уровень груди и повернул его плоскостью лезвия параллельно полу, уже зная, что в коридоре двое…
Стена дрогнула и начала медленно двигаться в сторону… Клинок прошел сквозь бумагу и, скользнув по кости, вонзился в мясо. Продолжая его движение, Лян ударил всем корпусом в хрупкую деревянную раму стены. Треск разлетающихся от удара деревянных планок, мгновенная боль в ободранных плече и бедре, тут же забытая… Он прыгнул в сторону от убитого. Под воздетые для удара руки второго убийцы. Ведомый движением хозяина, меч легко покинул умирающее тело и по широкой дуге пересек грудь еще живого врага. Тот замер на мгновения и стал падать… Падать…
А Лян уже стоял позади него и слушал, пытался уловить в глубине дома звук…
- Окно! – пронзительный и короткий крик Хуань-Хуа развернул его на месте. А темная фигура, влетевшая в окно, уже неслась к нему, строя сразу несколько вариантов атаки. Равнозначных… Не парируемых одновременно… И осталось только атаковать самому, навязывать защиту, не размышляя выбирать верный путь… В растянувшемся мгновении мечи скользнули друг по другу, отразили тусклый красный отсвет за окном, и рассекли плоть, словно лодки воду… Мысль и боль запоздали. Догнали уже на излете, едва опередив звук падающего вражеского тела. Облили огнем боли плечо и ребра справа, заставили челюсти сжаться, едва не раскрошив зубы…
Света за окном хватило чтобы увидеть - Хуань-Хуа неподвижно и изумленно смотрит на разгорающееся за окном зарево. Как будто зрение вернулось к ней в тот миг, когда она платила жизнью за крик предостережения…

Принцесса.
Темнота и темнота, смена густого черного и почти серого. Давит вязкой тяжестью, разлетается легкими тенями на галереях, пляшет уродливой фигурой на прозрачном полотне дверей и занавесов.
Иногда Томоэ узнает место, и тогда спешит знакомой дорогой прочь, к свету, к теплу – зябко плутать в безлюдной черной глухоте… Но одна комната, похожая на омут, другая, и опять место совсем незнакомое. Нет еще страха, но тревога холодной змейкой ползет к сердцу, шипит все громче: «С-страш-шно»…

В растянувшемся безвременье пустого дворца вдруг вспыхнула, словно изнутри подсвеченная фигура. Осветила проем двери голубоватым маревом. Что-то столь знакомое, дорогое было в этой фигуре, что Томоэ метнулась к ней, не раздумывая. И почти сразу увидела лицо. Длинное, изящное, с миндалевидными глазами, очерченное глубокой синей тенью падающих на плечи волос…
- Брат! Ты жив! Я знала!..
Слов не слышно, как будто неподвижность и темнота проглотили их. Но они прозвучали, отозвались движением глаз любимого старшего брата. Его руки раскрылись навстречу ей. А губы растянулись в радостной улыбке…
- То-омо-оэ-э… Томоэ!
Зов издалека, со спины, зацепил ее. Остановил… И Томоэ только успела увидеть разочарование на лице Генро, когда ее подхватило и понесло куда-то… куда-то.

- Госпожа Ань Го! Госпожа! Томоэ! Очнитесь же!
Она вскинулась оглушенная пробуждением. Села рывком на постели, едва заметив, как соскользнули с плеча чужие ладони.
- Госпожа, вставайте!
Голос был полон тревоги, подгонял, звал нетерпеливо. Девушка проморгалась, отгоняя сон.
- Госпожа, пожар…
Томоэ вскинулась опять, проснувшись окончательно. Машинально запахнула спальный халат на груди.
- Пожар?
Инори, единственная подруга оставшаяся от беззаботного детства, переселившаяся во Дворец Наследницы, такая же полуодетая, стояла на коленях перед постелью и стискивала угол одеяла. И ее кулачки, заострившиеся костяшками сжатых пальцев, напугали больше чем напряжение в голосе.
Томоэ скатилась с низкой постели, больно ударившись пальцами ног о дощатый пол – спала в летней спальне, в зимней пол был выложен плиткой – и тут же забыла об этой боли. Приговаривая ответное, тревожное: «Бежим, скорее, скорее», - ринулась, стуча коленями, к столику у изголовья, ухватила, не раскрывая, золоченую шкатулку с диадемой, зеркальцем и печатью Наследницы. Прижимая ее, холодную и тяжелую, к груди, поднялась с колен и бросилась за Инори вон из помещения.
Ночь снаружи встретила свежестью и мягким светом фонарей. Откуда-то из-за крыш внешних строений доносились голоса.
- Где пожар? – Томоэ почти уронила тяжеленную шкатулку между ног и села на ступеньку. Тут же пожалела – камень за ночь остыл. И, девушка, не желая вставать, сунула ладошки под себя, устроилась на них как на сидении. – Ну? – спросила недовольно.
Инори, такая же раздетая, обняла себя руками, глянула куда-то вверх. Потом в сторону павильона отделявшего покои от ворот.
- Севернее… Там. Вон отсветы.
Томоэ присмотрелась.
Красновато-желтый, теплый свет фонарей ютился под крышами, а выше царила лунная ночь с ее резким холодным светом и темнотой. В которой не сразу, но стали угадываться едва заметные багровые блики… Совсем не страшные.
Томоэ зевнула. Запоздало прикрыла рот ладошкой – для этого пришлось привстать. И потом опять привстать, чтобы сунуть руку обратно под себя.
- Я спать хочу…
- Отец сказал ждать здесь.
Томоэ вздохнула. Отец Инори – личный телохранитель принцессы, начальник ее охраны и учитель фехтования – не приказывал. Всегда только говорил. Коротко, четко, ясно. Не оставляя возможности непонимания. А значит – ставя перед выбором исполнить или не исполнить сказанное. Неисполнение обычно заканчивалось плохо.
Томоэ опять зевнула. На этот раз - не прикрывая рта.
- Я принесу платье, госпожа, - Инори кинулась в спальню.
Госпожа успела лишь кивнуть, когда из темноты противоположного здания вынырнула, оформилась вещностью фигура учителя. Высокий широкоплечий мужчина с тугим узлом волос, не скрытых шапкой, лишь стянутых широкой шелковой лентой, с острой бородкой и аккуратными усиками на сухощавом лице стремительно пересек двор и встал перед принцессой. Обычный в своем платье из хорошего шелка, но совсем лишенном украшений. С длинным мечом-цзянем в простых деревянных ножнах.
- Госпожа, - личный телохранитель сложил руки в церемониальном приветствии, с удивительной сноровкой удержав в левой руке тяжелое оружие, склонил голову. Выпрямился, не дожидаясь ответного приветствия. – Госпожа, вам надлежит одеться просто и удобно, как для прогулки. И ждать здесь. В любой момент может возникнуть необходимость покинуть дворец.
Опять поклонился, сделал шаг назад и, резко развернувшись, нырнул обратно в тень. Только тогда Томоэ выдохнула и поняла, что стоит столбиком на ступенях спального павильона. Несмотря на свежесть ночи, ей вдруг стало жарко и холодно одновременно. И страшно.
Она подняла взгляд вверх – багровые блики в тенях стали заметнее. Или глаз уже знал что высматривать?
А потом над крышей мелькнула черная тень. И еще одна. Дробно простучали по черепицам шаги.
- Инори! – испуг истончил голос почти до визга.
- Госпожа!
Служанка в один миг успела заслонить собой хозяйку, толкнуть ту в сторону спальни и удержать от падения на ступенях. Тени не спешили нападать, и девочки, медленно пятясь, отступили в темноту помещения.
- Что происходит? – тут же выдохнула принцесса.
- Не знаю, госпожа, - Инори даже не обернулась, напряженно осматривая крыши. И после паузы добавила: – Это лучники из дворцовой охраны.
- Лучники? – пискнула Томоэ. И прижалась к наперснице. – Инори, что происходит? Мне страшно…
Сказав это, она вдруг удивилась. Обычно робкая и мягкая служанка, сейчас вдруг стала… Жестче. Увереннее. И сильнее. Настолько, что вместо обычного покровительства Томоэ сейчас сама цеплялась за нее.
Принцесса отдернула руки от подружки. Спрятала их за спиной. И тут же поняла, почему это сделала – пальцы судорожно искали, за что схватиться.
- Приходил Хаянари, - голос звенел, но уже не пищал. – Сказал, чтобы мы были готовы…
- Я слышала, госпожа.
Новая Инори пугала. Но все равно оставалась Инори.
- Хорошо… Тогда где платье? И… шкатулка осталась на лестнице, - глаза быстро нашли крышку ларца, торчащую над каменным краем. А потом успели заметить испуг на лице служанки.
- Я сейчас, госпожа!
Томоэ едва успела ухватить ее за рукав.
- Нет! Я сама! Этот мое, – обязательства принцессы придали сил, и Томоэ ощутила мгновенное удовольствие от собственной решимости и смелости. – Приготовь платье! А я заберу шкатулку.
Идти к лестнице было совсем не страшно. Только неуютно – мешало знание о лучниках на крышах. «Небо! Что случилось?! Зачем лучники?!» А нести драгоценный груз оказалось совсем легко. И не далеко…
Вскоре одетые и причесанные, как для охотничьего выезда, девочки устроились в тени входа. Им осталось только молча ждать – говорить совершенно не хотелось – и прислушиваться к звукам разбуженного в ночи дворца.
А звуки… Редкие неясные возгласы похожие на команды. Какие-то удары и треск на переднем дворе, словно там ломали или собирали что-то. А еще был шум. Неясный, словно марево над крышами в летний день – невидимое, пока не переведешь взгляд на торчащие над дворцовыми постройками башенки и флаги. Шум проявлялся иначе – когда голоса и возня людей смолкали, он проявлялся в ночной тишине вместе со звуком дыхания замершей рядом подружки, вместе с гудением назойливого насекомого. Колыхался едва заметно. И рос. Как и багровые отсветы на коньках крыш…
Крик раздался внезапно. Прорвался через голоса и приглушенный расстоянием и домами лязг. Долгий. Невыносимый. Пронзающий душу болью.
Томоэ зажала уши ладонями. Зажмурилась. Сжалась. Стало легче. Особенно, когда руки Инори обняли плечи… Но крик остался. Вернее, его след.
«Мама! Как это больно!»
- Госпожа! Госпожа!
Томоэ отняла руки от ушей и раскрыла глаза. Никто больше не кричал. А перед принцессой склонился Хаянари.
- Цзичжунши – секретарь императорской канцелярии Чжан Хуай, - произнес телохранитель и отступил в сторону, открывая взгляду высокого, облаченного в доспех, человека с растрепанными волосами и испачканным чем-то темным лицом. Тот шагнул вперед и, почти упав на одно колено, протянул длинный сверток и склонил голову:
- Госпожа Всеобщая Великая Повелительница, по приказу Сына Неба, передаю Вам…
Договорить он не успел. С крыши заполошно завопили сразу несколько голосов. Им ответили с переднего двора. Туго хлестнула тетива. И одновременно с этими звуками Хаянари рывком поднял чиновника на ноги.
- Быстрее, без церемоний!
Девочки тоже вскочили. Во двор вбежал евнух из охраны с криком: «Они штурмуют ворота!». И тут императорский секретарь опять протянул принцессе сверток:
- ПЕЧАТЬ и МЕЧ.
Крик евнуха захлебнулся, оборвался кашлем. И без того длинное лицо Хаянари вытянулось еще больше и заострилось. Пальцы Инори судорожно сжали плечо… «ПЕЧАТЬ и МЕЧ. Единственная ПЕЧАТЬ и единственный МЕЧ, о которых говорили с ТАКИМ… страхом и почтением. Императорские Сокровища. Неотлучные от Императора…»
Ноги ослабели и попытались подогнуться, но служанка не дала упасть.
А крик вокруг – на крышах, за домом - перед воротами нарастал. Почти над головой справа кто-то быстро натягивал и отпускал тетиву.
«Папа…»
Хаянари принял сверток с Императорскими Драгоценностями на руки.
- Император был жив, когда отправлял меня, - торопливо проговорил вельможа. И замолк – сверху кто-то надсадно заорал:
- Восточная ограда! Восточная ограда! Они уже во дворе!
Томоэ непонимающе завертела головой. Пропустила мимо ушей короткие реплики, которыми обменялись мужчины:
- Пробьемся?
- Нет.
А потом сильные руки Хаянари подхватили девочку под колени, вздернули вверх, неудобно, даже больно, перебрасывая животом через плечо.
- За мной! Ты тоже! – это относилось застрявшему во дворе евнуху.
Сверху Томоэ только успела увидеть, как Инори сноровисто откинула крышку ларца и выдернула оттуда шелковую подстилку с драгоценностями наследницы – атласным мешочком с печатью, бронзовое зеркальце и диадему…
- Быстрее!
Плечо учителя больно ударяло под ребра на каждом шагу, выбивая воздух из легких. И вынужденная думать о дыхании Томоэ не успела упасть в страх или обиду. Страх замер где-то рядом, ожидая. Но не пленил. А девочка между тем успела приспособиться и даже додумалась уцепиться за пояс учителя, чтоб поменьше болтаться…
А потом безумная тряска кончилась. Подошвы ударились о камень. Перед лицом на миг оказался халат пахнущий потом. Хаянари отшагнул, открыв взгляду маленькую комнату заставленную большими бочками и кувшинами. Лунный свет из маленького окна перечеркивает помещение косым столбом. В дверях маячит евнух. Рядом ищет что-то на полке Инори.
- Раздевайся, - тихо приказал учитель. И все рождавшиеся перед этим вопросы испуганно сбежали перед требовательной силой наполнявшей этот приказ. Секретарь отца отвернулся. А Хаянари, так же разоблачаясь, быстро заговорил: - Господин Чжан, Вы не сможете уйти отсюда.
Инори развернула госпожу лицом к глухой стене. Быстро помогла избавиться от платья.
- Да, я понимаю, - спокойный голос вельможи.
На плечи падает новая одежда, непривычно грубая. Запашная рубаха. Мужская.
- Здесь порох.
«Порох?» Вспомнился день Потери и слова Гэммэй… Матерчатый пояс стягивает талию. Пальцы служанки суют под него жесткую бронзу зеркальца.
- Да, - опять голос чиновника.
Инори стягивает носки, и Томоэ поджимает пальцы босых ног на холодном камне.
- Когда они ворвутся сюда… - за словами что-то громко стукнуло.
Стопу обнимает носок из грубой ткани.
- Я просто суну туда лампу, - со странным весельем отзывается господин Чжан.
Вторая нога в носке. Инори тут же помогает ступить в низкие туфли на деревянной подошве. И разворачивает к мужчинам. И к двери, шум за которой стал ближе.
- Переодевайся, - бросает Хаянари дочери. Сам он уже успел переоблачиться в новую одежду. Тусклую и грубую. И устроить сверток с Драгоценностями на перевязи за спиной.
Томоэ оглядывается на подругу и краем глаза замечает движение у двери. Пока она опять поворачивает голову и присматривается, все звуки заглушает скрежет стали о сталь, тупой удар…
Дальше взгляд девушки только схватывал яркие, даже в оттенках серого, картинки первого в ее жизни настоящего боя. Падающее в дверной проем тело евнуха, взблеск меча Чжан Хуая и темная фигура на пороге. Исчезающий в ее груди лучик клинка направленного рукой чиновника… Взмах руки пришельца, тусклый отблеск короткого и широкого дао, опускающегося на шею Чжана…
Она моргнула, когда тяжелые теплые капли ударили в лицо. И потому пропустила часть событий, не увидела, как мятежник лишился головы, и как Хаянари переместился ближе к двери…
Ладонь Инори перехватила крик, затолкала его обратно, заставила поперхнуться…
Стукнули о пол два тела. И на комнату упала тишина. Только грохот испуганного сердца и сдерживаемое, захлебывающееся дыхание девушек. Рядом кричали. Лязгала сталь. Гудел пожар…
Томоэ закрыла глаза. С невероятной, шокирующей ясностью почувствовала медленно сползающие по лбу и щеке капли. И, потеряв опору в ослабевших ногах, упала на четвереньки, согнулась в судороге жгуче-кислой рвоты…
Сильная рука ухватила волосы, рванула голову назад. А Томоэ жмурилась, отказываясь видеть. Только вздрогнула, когда клинок звонко прошуршал по волосам за спиной, и срезанные пряди с шорохом упали на пол. Сжималась, боялась смотреть, пока ее, больно сжав плечи, поднимали на ноги и толкали куда-то, по уходящему круто вниз полу, удерживая при этом от падения… Лишь, когда шорох сдвигаемого камня заглушил, отодвинул на грань слышимости полузадушенный всхлип Инори, распахнула глаза и оглянулась. «Порох!». Рванулась к сужающейся полоске лунного света с отчаянным криком:
- Нет! Нет! – и почувствовав увлекающую назад, в темноту, руку, - Пусти!.. Инори-и!
Крепкая затрещина сбила бы ее с ног, если бы не удерживающая рука.
- Назад! Вниз! – хриплая ярость и боль в мужском голосе.
Учитель подхватил, прижал к боку и понесся широкими скачками вниз в холодную темноту, гулко возвращавшую звук шагов и дыхания…
А потом сзади ударило твердой стеной воздуха и пыли. Окатило мгновенной болью и вытолкнуло в Пустоту. Без ощущений, без мыслей, без звуков, без…

Опальный министр.
«В древности, когда людей было мало, а земли много…»
Фраза дразнит, заигрывает, мешая мыслям выстроиться в должную череду. Потому – вон ее! На шероховатую плотную бумагу! Черными жирными мазками иероглифов. И забыть, чтобы не отвлекала…
Рядом, короткими вертикальными столбиками ложатся на лист новые записи. Света лампы вполне достаточно для ночной работы. Привычной с первых дней службы. «И учебы».
«Ныне в центральных провинциях и округах крестьянам при переделе наделы составляют половину, а кое-где и треть от нормы, данной в уложениях Отца Династии».
«Подданные несут повинности в полной мере, не взирая на размер надела».
«Во многих провинциях после мора первых годов Великого Успокоения освободилось много земли. Не используется».
«Поля «вечного пользования» в центральных округах занимают большие площади, чем крестьянские наделы».
«В центральных провинциях много должников. Расплачиваются долей урожая или работой на поле кредитора».
Лист заполнен. Рука отодвигает его и тянется за следующим. Бумаги хватит. На все. Бумага и тушь. Свитки личной библиотеки. Вот то, что доступно опальному чиновнику. И еще время – дни свободные от обязанностей семьи и службы. И лишенные радостей труда и сердечного общения. Испытание для деятельного ума и азартной натуры.
Цюань-Чжун усмехнулся, вспомнив первые дни после злосчастного доклада и последовавшего за ним ареста. Справиться со страхами – вполне обоснованными, надо сказать – ему удалось блестяще. Хотя для этого и пришлось пережить собственную смерть в мыслях. И смириться с ней, как с неизбежной. «Все тленно». Даже любовь жены – искренняя, нежная, обоюдная. И тем более, преходяще преклонение немногих верных, не покинувших господина и в затворе. Значит, ярче и сильнее эти чувства в оставшейся, сколько бы ни длилась, жизни. Интереснее будущее, которое еще может быть – не всякий домашний арест при Старом Драконе заканчивался шелковым шнуром или «золотой таблеткой». А для успешности этого будущего надо использовать вынужденный «отпуск» с толком. Доказать свою нужность при личной аудиенции словами. Или текстом, при «подаче документов».
«А если ничего не изменилось?»
Цюань-Чжун закрывает глаза. Не спрашивает. Только проверяет себя. Это всегда любопытно. «Нет. Служить этому Наследнику я не буду».
Теперь можно открыть глаза. Чтобы увидеть, как мельтешат пятна над дорожкой ведущей к павильону. Как мельтешение превращается в бегущего человека. Маленького, кривоногого, бесцветного.
«Значит таков конец?» В том, что это убийца, сомнений почему-то не возникает – мысли не всегда формулируются в слова, когда делают свою работу. «Нет. Дракон прислал бы удавку».
Человек взмахивает рукой. И Цюань-Чжун даже не видя, что вылетает из этой руки, делает то, что может сделать – толкнуть перед собой стол и опрокинуться назад. В дерево гулко, впиваясь, стучит. Трижды.
«Сейчас он добежит и повторит».
Упавшая на пол лампа медленно занимается огнем.
Сброшенная рукавом тушечница. Единственный твердый предмет, который можно взят в руку. Слух ловит звуки, пытается узнать шаги приближающейся смерти. Но доносится лишь короткий вскрик и глухой удар упавшего тела. Пауза…
- Господин. Вам придется повиноваться нам.
Рядом стучит о дерево пола металлическая полоска с иероглифами. Света хватает прочитать пока фигура, такая же серая, как и та, что на дорожке, выныривает из-за опрокинутого стола и затаптывает огонь. Второй человек в сером появляется мгновением позже, склоняется, протягивает руку.
- Здесь опасно, следуйте за нами.
Цюань-Чжун ухватил крепкую ладонь. Поднимаясь, успел увидеть переносицу и спокойные глаза под надвинутым капюшоном. И груду тряпья на дорожке всего в десятке шагов от себя.
«Кто покушался, если Император защищает? Наследник?»


Вернуться к началу
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа [ Летнее время ]



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
cron

IRISubs - переводы дорам и фильмов.Дорама онлайн!Chinese/Taiwanese ActorsNicholas Tse

Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Вы можете создать форум бесплатно PHPBB3 на Getbb.Ru, Также возможно сделать готовый форум PHPBB2 на Mybb2.ru
Русская поддержка phpBB